Mihailina
поднять электродвигатель! (с)
Настало время приключееениий
В смысле, надо выложить и прозу. А то как-то все стихотворения да видео, неправильно это. Не надо так.

Я люблю в Винчестерских отношениях - именно в этой паре, с другими персонажами по-другому - те временные периоды, когда братья в ссоре. Причем вроде как все тихо, мирно и спокойно, но они потихонечку пьют друг другу кровь. И мотают нервы.

После 10.03. Дина исцелили, но не до конца. И с этим как-то надо жить.



Автор: Mihailina

Фэндом: Сверхъестественное
Пэйринг или персонажи: Дин, Сэм - основные
Рейтинг: R
Жанры: Джен, Ангст, Драма, Психология, Повседневность, Даркфик, Hurt/comfort, AU, Мифические существа
Предупреждения: Изнасилование, Нецензурная лексика, ОЖП, Underage


Собственно, ничего особенного не происходит.

Все, что могло случиться, уже случилось, о чем напоминают пятна крови на полу в подвале, выломанные двери и дорожка уколов на руке. Можно не трястись, не рваться к великой цели – все спасены, счета оплачены, Кас временно жив. В бункере спокойно; шуршит радио, слышатся тихие размеренные шаги, книги по экзорцизму убраны вглубь полок, и пастораль не нарушает даже легкое жжение на правом предплечье.

До поры, понятное дело.

И все было бы в порядке, если бы Сэм не смотрел.

А он смотрит. И не просто смотрит – Дину кажется, что вот сейчас брат встанет, подойдет к нему вплотную и рванет ребра в сторону, распахнет грудную клетку, сунет внутрь руку, пытаясь нашарить живое сердце. А под ребрами – сосущая голодная чернота.

Не лезь, дурак. Захлебнешься.

И Сэм не лезет. Только смотрит – неотрывно, прямо, страшно – Дин почти уже и забыл, как это, давно на него так не смотрели. Обычно-то Сэм отводит взгляд, ежится, переводит тему, когда чувствует себя не в своей тарелке, а сейчас все по-другому – хочется заставить брата надеть черную повязку на глаза, только не поможет повязка.

С этим ничего нельзя поделать.

Это бесит.

… Кас предлагает отдохнуть. Для Каса отдых – отсутствие работы. Дин же от безделья дуреет, а в бункере себя некуда деть, единственное занятие - целыми днями валяться в гараже под капотом, «приводя Детку в порядок». На самом деле, Детка уже давно в идеальном порядке, пылинки лишней нет, но это всяко лучше, чем просиживать штаны возле стола с картой и чувствовать себя священным быком, вокруг которого носится заботливый Сэм. Да, Дин разве еще не упомянул об этом? Сэм строит из себя внимательного брата. Откликается на любую просьбу, постоянно спрашивает, не нужно ли чего, в общем, рассыпается мелким бесом. И не читает нотаций – Боже упаси! Дин пару раз специально испытывал его терпение: не переключал душ, демонстративно сорил, ставил чашки на книги, чтобы на двухсотлетней обложке остался влажный коричневый круг. Последний пункт гарантировано должен был довести брата до припадка ярости – но нет! Сэм краснел, зеленел, тянулся за ружьем, но невероятным усилием воли заставлял себя молчать и улыбаться. Улыбался Сэм страшно – левый край рта полз вниз, правый – вверх. Дин не знает, как выглядел, пока гонял брата по бункеру, но уверен – и вполовину не так пугающе.

А Кас еще предлагает посидеть дома. Ха.

Сэм – не Кас. Он знает, что Дину противопоказано бездействие, поэтому старается занять его любыми способами. «Дин, у нас течет кран», «Дин, отошел косяк», «Дин, надо разобрать завалы». Сэм не сопливая девочка, может и кран починить, и гвоздь забить, и бардак разгрести, но всячески демонстрирует, насколько нуждается в помощи.

Или действительно нуждается, с больной-то рукой?

Впрочем, новые двери брат ставит сам. Дин с некоторых пор старается не дотрагиваться до молотка лишний раз.

Вот так и живем.

***


Все меняется, когда неподалеку – час-другой езды – наконец происходит убийство. Тщетно пытаясь скрыть за маской скорби счастливую улыбку, Сэм рассказывает о заметке в газете, и Дин охотно соглашается съездить.

Потому что еще пара дней наедине с идиотически счастливым братом Дина доконают.

Они приезжают в какой-то городишко - как обычно, и прикидываются федералами – как обычно. Но шериф – неопрятный мужик лет пятидесяти - глядит с подозрением, выеживается, строит из себя поборника нравственности и блюстителя законов. «Предъявите бумаги», «где ордер», «почему я должен», «кому я обязан»… Сэм пару минут с ним спорит – вежливо и предельно корректно, но потом, все же исчерпав аргументы, косится на Дина: мол, давай, подключайся. Дин, набычившись, смотрит исподлобья, но думает почему-то о том, что пятьдесят – не такой уж далекий рубеж, что ему самому уже под сорок, и нет никаких гарантий, что его, Дина, убьют раньше пятидесяти; а там и шестьдесят не за горами, прекрасный возраст - ломота во всем теле, и дрожащие руки, и память о делах давно минувших дней, и, возможно, похороны Сэма, и тогда все – здравствуй, одинокая старость в обнимку с бутылкой. Или не совсем одинокая – можно стать координатором типа Бобби: «Алло, это Дин Винчестер, в прошлом демон, охотник с безупречной, мать его, репутацией, звоните по номеру…»

- Агент.

Дин вздрагивает, рассеянно смотрит по сторонам. Шериф хлопает глазами и поспешно выходит из кабинета, бросив на прощание:

- Ну, ребятки, зовите, как придете в себя.

Сэм поджимает губы, гневно всхрапывает, слегка по-лошадиному, Дин бы посмеялся, если б мог. У брата – молодое лицо, и Дин никак не может представить его постаревшим. Нет, Сэм не успеет состариться, и будет вот так же недоуменно-возмущенно смотреть со старых фотографий, но и они постепенно выцветут и покроются пылью от долгого лежания на полке, потому что Дин не станет их доставать, ни за что не станет, ни к чему это, пустое. Дин будет жить. Сэм - улыбаться и хмуриться из семейного альбома, а Дин – жить.

Тугой спазм перехватывает горло.

- Эй. Я здесь, - успокаивающе говорит Сэм. – Я никуда не денусь.

Хренов эмпат.

Это не последний раз, Дина накрывает все чаще. Однажды это случается на кухне, когда он разделывает мясо. Зря вообще взялся, потому что запах щекочет ноздри, а мягкий красный обрубок в руках приятен на ощупь. Дин подносит кусок к губам, вдыхает полной грудью, проводит языком по склизкому. Он стоит так какое-то время, абсолютно расслабленный, в кои-то веки успокоившийся – с ножом в одной руке и со шматком окровавленного мяса – в другой. Сэм заходит не вовремя, у него вообще какой-то талант все делать не вовремя, и Дин, как из-под воды, слышит гулкий голос:

- Что ты делаешь?

Вылизываю сырое мясо. А что, ты как-то по-другому вечера проводишь?

Но вслух Дин не говорит ничего.

***


В бункере трудно найти развлечение по душе, а те, что есть, надоели до одури. Дин старается не пить – в частности, потому что брат и так смотрит на него с тревогой и страхом. Это задевает самолюбие сильнее всего – нашел, кого бояться, придурок, я же тебя всю жизнь…

В сравнении «я же тебя всю жизнь…» с «я же тебя молотком по бункеру…» второй довод ожидаемо побеждает.

Но Сэм, соблюдая приличия, тянет вверх края рта и сводит брови домиком. Что не мешает ему дергаться каждый раз, как в руках Дина оказываются нож или пистолет.

Все в лучших традициях.

На какой-то из охот они загоняют вервольфа – хрупкая девчонка лет четырнадцати. Была бы, если б не вырывала чужие сердца в свободное об учебы время. Дин срубает ей голову - рубится почему-то тяжело, жилы никак не хотят рваться - и застывает. Девчонка пахнет. Ну, как девчонка… труп. Грязный окровавленный труп. У Дина мутнеет в глазах; плохо соображая, он наклоняется ниже, вдруг испытывая жизненную потребность коснуться языком порванной артерии, еще немного – свалится на колени, чтоб было удобнее тянуться.

Ему на грудь ложится растопыренная пятерня. Дин даже не сразу понимает, кому она принадлежит, но голос, бьющий по барабанным перепонкам, приводит его в чувство:

- Остановись. Дин!

Это просьба, не приказ.

Дин сгладывает скопившуюся по рту слюну. Как можно остановиться, когда перед тобой чье-то тело, когда оно пахнет – изумительно пахнет, и тонкие капилляры видны, и можно, перебирая пальцами ребра, ухватить вену на запястье и натянуть, как струну? Пока плоть еще твердая.

Но Дина удерживают. Разворачивают сильным рывком, и Дин сперва теряется, потому что перед ним уже не оголенная матовая кожа, а синий хлопок рубашки, не мягкие округлости женских плеч, а выпирающие острые ключицы. И знакомый запах стирального порошка – так близко, что перебивает трупный смрад.

Все-таки смрад. Да.

Сэм выводит его на улицу чуть ли не силой. Брехня, конечно – силой не вывел бы. Дин идет сам.

Он и потом остается таким: молчаливым, не спорящим. Разговоры - только по работе. А работы, как назло, нет – не каждый день в Штатах находят пострадавших от когтей и зубов «неизвестного животного». Все осложняется тем, что нужно искать кого-нибудь из плоти и крови, Печать голодна. Хотя она всегда голодна. Сэм в курсе, поэтому пытается накормить зверя, совместив приятное с полезным, по принципу «и волки сыты, и овцы целы, и пастуху – вечная память». Вот только охота – суррогат. Можно перебить стаю оборотней, а Метка будет требовать еще. Полегчает, только если прирезать человека, и эта мысль не дает покоя. Дина мучает постоянная жажда, а непрекращающаяся ноющая боль в предплечье постепенно растекается по всему телу.

Теперь он понимает, что чувствовал Бенни, питаясь донорской кровью.

Но это поправимо. Можно сделать все так, что Сэм ничего не узнает – поехать в отдаленный бар, ударить пару раз ножом какого-нибудь подгулявшего водилу ночью на заправке, тело сбросить в люк – и отыщут-то не сразу…

- Эй, Дин, тут… с раковиной что-то, посмотришь?

Нет, нельзя.

… Они все-таки находят новое дело, простое, без изысков; приезжают в обычный городок, заселяются в не примечательный мотель, зачищают очередное вампирское гнездо – в общем, делают привычную работу. И Сэм, загнавший последнего кровососа в угол, протягивает Дину нож рукоятью вперед.

- Давай, - говорит он, кивая на жертву.

Дин застывает на пару секунд. Он за сегодня перерезал уйму народу, но Печать требует еще. Правое предплечье ожогово горит, Метку надо подкармливать. И Сэм это понимает, и Дин это понимает, и все всё понимают, но как же паршиво!

Руки ходят ходуном, как с похмелья. Некстати думается - лет до десяти Сэм ходил за старшим братом хвостиком и считал его эталоном. Собственно, он и сейчас ступает след в след, кивает с деланым одобрением, только глаза стеклянные, матовые, как у мертвой птицы.

- Отвернись, - приказывает Дин. Сэм кривится, мол, что я там не видел-то, но послушно выходит на улицу. Дверь сарая остается открытой.

Дин упоенно наносит жертве удар за ударом, втиснув обмякшее тело в стену, и старается получше загородить спиной обзор.

***


Метка наконец сыта. Чуть ли не в первый раз, с тех пор, как… с тех пор, короче. Обратно машину ведет Сэм, потому что Дин способен только лежать на заднем сидении и дебильно улыбаться. Он счастлив – полностью, безоговорочно, почти как после того напичканного наркотой бургера. Последнее, что его волнует – бледное лицо в зеркале заднего вида.

В бункере Дин относительно ровной походкой добредает до койки. Падение тяжелого тела многострадальная кровать приветствует унылым скрипом. Время летит незаметно. Дин смотрит в потолок и не думает ни о чем – в кои-то веки, чтобы ощутить блаженство, ему не нужен ни алкоголь, ни музыка, ни секс.

Черт, это лучше всего, вместе взятого!

Надо бы повторять почаще.

Стоит задуматься об этом, как кровать прогибается под весом еще одного тела. Сэм передвигает ноги Дина, наклоняется и извлекает из «тревожного чемоданчика» шприц.

- Воздух будешь колоть? – еле ворочая языком и пьяно скалясь, спрашивает Дин.

Сэм набирает кровь у себя из вены.

- Я исповедался. Я чист.

Спокойный голос плывет по комнате.

-Мхмм… чист… - глумливо повторяет за братом Дин. Как же, как же… - Когда успел?

- Ты лежишь здесь уже минут сорок.

Дин, прищурившись, смотрит, как Сэм ловкими пальцами расстегивает пуговицы, сам закатывает рукав рубашки. На сгибе локтя – шахта*; Сэм мягко обводит ее края подушечкой пальца, массирует. Как будто от этого процесс будет приятнее.

- Сейчас-то зачем? – интересуется Дин. Он говорит заторможено, неразборчиво, проглатывая окончания – и впрямь похоже на наркоманский кайф.

- По-моему, мы ее перекормили, - задумчиво выносит вердикт Сэм, втыкая в вену иглу. Короткий выдох. – Я не хочу, чтобы ты снова… потерял контроль.

По телу разливается тепло. Скоро на смену безмятежности придут человеческие чувства. И голод. Брат закрывает иглу, тяжело вздыхает: сейчас Сэм – почти нормальный: не сюсюкает, не строит из себя мамочку. Дину это нравится. Дину хо-ро-шо.

А Сэму – тошно. И это видно.

***


Сэм – идеальный брат, сама предупредительность. Охотно разговаривает, легко поддерживает любую тему, бросает любое дело, если в зоне видимости появляется Дин – словом, выражает готовность всегда быть рядом. И не доверяет. Совсем.

Однажды Дин просыпается от пощечины. Вздрагивает всем телом, пытается сгруппироваться – и обнаруживает, что его правое запястье ловко пристегнуто к столбику кровати. Антидемонскими наручниками, которые закономерно жгутся, касаясь Метки.

- Что за черт? – холодно спрашивает Дин, встряхивая рукой. Один такой тон всегда ставил Сэма на место; но вместо привычно-виноватого «прости» Дин слышит сухое, дребежаще-стеклянное:

- Так было нужно. Ты кричал разными голосами.

Дин неуютно ежится под подозрительным взглядом. Злится, вызверившись моментально, подавшись вперед:

- Отстегни!

Сэм даже не думает слушаться. Черт, даже бесхребетный младший брат его не слушается!

- Живо! – рычит Дин; его аж трясет. Но чем больше он бесится, тем бесстрастнее реагирует Сэм.

- Ты останешься здесь. Прости.

Сэм чертит на полу и стенах ловушки, выносит из комнаты все, что может хоть бы отдаленно напоминать оружие – все колюще-рубяще-режущее. Не оставляет ничего – только плеер и наушники. Брат пачкает руки мелом, пока разрисовывает дверь, и Дин замечает, что у него дрожат пальцы.

- В прошлый раз я ее вышиб, - задумчиво говорит Дин, разваливаясь на кровати поудобнее. Метка жжется. Сэм издает странный звук, одновременно похожий и на жалкий смешок, и на всхлип, но, когда оборачивается, видно, что глаза у него абсолютно сухие.

- Надеешься, я уйду? – отрывисто спрашивает он. – Не рассчитывай.

И швыряет мел на пол, придавливая подошвой. По дереву расползается белое пятно.

Они проводят так остаток ночи: Дин – в наручниках, скалящийся, непрерывно обещающий вгрызться в горло любому, кто сунется; Сэм – на стуле около раковины, постоянно намыливающий руки, чтобы сполоснуть их через несколько секунд.

К утру Сэм подходит к постели вплотную, брызгает на лицо водой, раздвигает Дину веки – тот чувствует прикосновение разбухших, сморщенных пальцев к коже. Дин едва соображает, где он и с кем, и вырубается наконец, проваливаясь в какое-то больное подобие сна.

Ему не снится ничего. А первая мысль после пробуждения – как разговаривать с Сэмом. Который, между прочим, расстегнул наручники. Доверяет?

Неожиданно проблема доверия решается сама собой, нет, не так – ее решает Сэм. Сам. Черт, чуть ли не в первый раз он решает все сам. Стоит Дину появиться на пороге кухни – Сэм торопливо вскакивает, усаживает слегка растерявшегося от такой заботы Дина за стол, сует в руку чашку с приторно-сладким чаем и участливо интересуется:

- Ты в порядке? – и смотрит добрыми глазами психиатра, в обязанности которого входит уход за безнадежными больными и ежедневные расспросы об их самочувствии.

И вот тут-то Дина прорывает. Последнее действие, которое он полностью контролирует – поставить чашку на стол. С этого момента все, что давно вертелось невысказанным на языке, прорывается. Дин сперва говорит относительно негромко, он правда хочет все обсудить, но выражение лица брата не меняется – все та же вежливо-сочувствующая мина, и Дин начинает орать. В этих воплях нет ничего демонического – наоборот, вполне человеческая истерика, срыв, потом и не вспомнишь, что наговорил. Кажется, он припоминает Сэму давнюю тему «Мы же теперь не братья», и это, должно быть, болезненно, и, наверное, надо было подумать, прежде чем драть глотку, но Дин сейчас не способен думать, его несет. Ему нравится видеть, как брат обиженно хлопает глазами, неуверенно приоткрывает рот, пытаясь возразить, и тут же затыкается, потому что Дин предупреждает, что расхерачит Сэму голову вот этой самой чашкой, если он рискнет гавкнуть хоть что-то. Дин вспоминает все с момента возвращения из Чистилища, и само Чистилище тоже вспоминает, и как-то автоматически получается, что это Сэм виноват, что у Дина вообще появилась эта проклятая Метка, и Апокалипсис начал тоже Сэм, и теперь тот же Сэм смеет делать вид, что все еще можно исправить. А Дин не псих, чтобы с ним носились, как с писаной торбой, и не ребенок, чтобы нуждаться в идиотской заботе, и - о, ч-черт, давай поиграем в нормальную семью, делать-то больше не хрена, давай! Если ты все еще видишь тут эту семью, потому что я – не вижу, никакой семьи не вижу, просто добрый доктор, опекающий беспомощного калеку: не ходи, не делай, пасись мирно в загончике, в котором тебя заперли для твоего же блага, расслабься и получай удовольствие! Или, может, тебе просто в кайф – ну признайся, тупо в кайф! – чувствовать себя мудрым и терпеливым на фоне ебанутого старшего брата? Тогда так и скажи!

Дин захлебывается словами, эмоциями, какой-то дикой смесью чувств, и только потом понимает, что постепенно его крик становится тише – еще немного, и он сорвет голос. Впрочем, оно и к лучшему – все уже сказано. Рык напоследок:

- Ты меня понял?!

И в ответ – тихое:

- Понял.

Все друг друга поняли. Какая, блядь, приятная неожиданность!

Сэм стучится к нему в комнату спустя несколько минут, когда Дин лихорадочно сваливает в дорожную сумку вещи. Дверь открыта настежь, но Сэм все равно дважды ударяет кулаком по косяку. Чтоб «по правилам».

- Чего тебе? – сипло, сквозь зубы, спрашивает Дин, не поднимая головы. Какое-то время Сэм молчит.

-Останься, - произносит он наконец. – Ты же понимаешь, кто-то должен…

«… контролировать тебя».

- Спасибо, обойдусь. – Визгливо застегивается молния на потрепанной сумке.

- Дин, слушай… - просящим тоном начинает брат.

- Сэм, - жестко обрывает его излияния Дин. – Уймись, наконец. Дай мне побыть одному.

Сэм явно хочет сказать что-то еще, но сдерживается, не начинает читать мораль. Молодец, соображает.

- Я буду звонить, - все-таки предупреждает он, отходя в сторону, давая дорогу. И добавляет: - Хотя бы раз в два дня.

Дин не отвечает. И, уже сидя в «Импале», механически проводя по щеке рукой, понимает: вот только-только схлынула краснота.

***


В Лоуренсе отвратительная погода – дождь с градом. Дин едва может объяснить, зачем решил задержаться именно здесь, просто Лоуренс пришел в голову первым. Дин занимает пустующий домик лесника, выгребает оттуда грязь и завалы, убив на это целый вечер; он даже чувствует себя почти живым, занятым каким-то важным делом. Теперь берлога более-менее напоминает человеческое жилище, хотя непонятно, какого черта надо было стараться, не все ли равно, где ночевать?

Дин понятия не имеет, что будет делать дальше. Охотиться, наверное.

Но сперва доедет до ближайшей заправки и купит пива. Теперь – можно, рисоваться не перед кем.

В остальном – ничего не изменилось. Дин так же просматривает газеты и инет в поисках работы, так же срывается и уезжает на дело, только теперь, устраивая то в одном, то в другом городке Варфоломеевские дни и ночи, не задумывается о собственном скотстве. Метка сыто урчит, и Дин почти слышит у себя в голове этот мерзкий звук, пока зашивает порванное в очередной драке плечо. Исцеляется он теперь быстрее. Не так быстро, как демон, но куда лучше обычного человека. Клинок бы еще.

Все это существенно упрощает жизнь, хотя время от времени – все реже и реже - кажется, что исцелять нужно совсем не тело.

И некого просить отвернуться.

Теперь у Дина бывает два состояния, причем оба одинаково выматывают. Первое наступает во время охоты: азарт, кипящая кровь, затуманенный мозг и страшная жажда. Второе – после: душащая усталость, тупая ноющая боль во всем теле и та самая ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ, которую привычно не замечают люди и от которой рехнется любой, кто был хоть на какое-то время от нее избавлен.

Дин понимает Кроули.

Дин понимает Бенни.

Дин последнее время вообще много кого, черт возьми, понимает. Но точно не может понять вот этой долбаной привычки – звонить и разговаривать на левые темы, допустим, о погоде, хотя вроде решили уже - все, разбежались; но нет, надо же растравить, иначе никак!

Сэм звонит по расписанию, как и обещал – раз в два дня. Он – само спокойствие: исправно справляется о самочувствии, спрашивает про работу, рассказывает о своих делах. Везет – он попадает на «отходняк», когда на смену адреналину приходит относительное хладнокровие. Дин слушает, иногда находит силы отвечать. Сэм не задает лишних вопросов, но «Когда ты вернешься?» все равно повисает в воздухе.

В такие моменты Дин вспоминает, как в детстве Сэм боялся спать, и приходилось оставаться с ним до поздней ночи. Отец ругался, если видел, мол, взрослые уже ребята, хватит этих девчачьих посиделок; но когда Дин приподнимался, чтобы уйти, Сэм обхватывал его за пояс и требовательно спрашивал: «Ты куда?».

Сейчас Сэму тридцать с хвостиком, и он почти научился скрывать строгую дотошную придирчивость за внешним добродушием. Но Дин хорошо знает брата и помнит, что было раньше. Он вообще теперь чаще вспоминает прошлое, а иногда видит сны. Редко, но метко.

Лучше бы не видел.

Однажды ему снится залитый светом луг. Это само по себе странно, Дин отвык от такого. К тому же он видит отца. У того доброе лицо и морщинки - лучами возле глаз. Он небрит, одет в мягкую футболку вместо привычной кожанки, и молод – пожалуй, даже моложе, чем сам Дин сейчас. Дину же во сне, наоборот, лет пять от силы, он хватается за указательный палец Джона, и детская ладошка в крепкой мозолистой руке смотрится умилительно-нелепо. Отец улыбается светло и прямо, шагает вперед, Дин не успевает за ним, семенит, торопится, но умудряется на бегу сыпать дурацкими вопросами: «Почему небо, почему трава, почему-почему-почему…». Отец невозмутимо отвечает на все, и это странно, потому что Джон никогда не обладал достаточным терпением, чтобы подолгу разъяснять очевидные для него самого вещи; но сейчас Дину все равно, сейчас это все совершенно не важно, потому что папа – вот он, близко-близко, живой и теплый, и можно рассказать, какие вкусные мама делает тосты, и что в прозрачных хрусталиках, висящих в комнате у окна, по утрам отражается солнечный свет, и радуга пляшет по комнате; и как трудно заставить Сэма сидеть смирно, а не ползти непонятно куда, но Дин справится, Дин уже взрослый и ответственный, и…

Отец слишком долго молчит. Дин задирает голову, чтобы видеть его, но внезапно прошибает осознанием: это не Джон, это Кроули сжимает его ладонь, это Кроули ласково смотрит сверху вниз, и рука, которую еще минуту назад хотелось так крепко стискивать, оказывается угольно-черной, как и плотная ткань строгого пиджака.

- А где… - беспомощно шепчет Дин.

Демон улыбается со значением.

-Это всегда был я.

Солнце вспыхивает напоследок, как перегоревшая лампочка, и гаснет, а откуда-то снизу слышится длинный протяжный крик из сотен ртов. Дин просыпается от этого крика, четко осознавая, что ему уже не пять лет, тело отца давно сгорело дотла, а присматривать больше не за кем и незачем.

Да и, по совести, некому.

Спинка дивана, на которую он уронил голову вчера, мокрая. Кажется, будто с только-только зарубцевавшейся раны содрали корку, а в открывшееся розовое, незащищенное, тыкают иглой.

***


Дин часто проводит вечера в барах. Это помогает держаться – в одиночестве крыша едет в разы быстрее. Можно сыграть в покер или подработать на бильярде, снять кого-нибудь на пару ночей. Но и это утомило – попусту приелось. Иногда Дину кажется, что за несколько недель в роли демона он наразвлекался так – на всю оставшуюся жизнь хватит.

На этот раз Дин едет в соседний городок – хочется хоть какого-то разнообразия. Он довольно быстро присоединяется к компании играющих, и ему даже удается какое-то время получать удовольствие от происходящего, пока Печать не начинает напоминать о себе. Дин уже давно не убивал, по теперешним своим меркам, так что надо бы валить от греха подальше. Он швыряет карты на стол, забирает выигрыш и отходит к стойке, по дороге допивая свой виски. Но передумывает уезжать, увидев, как в бар, беспокойно озираясь, входит, прости господи, посетительница.

Она хорохорится и делает вид, что все давным-давно узнала и испытала, но Дин еще не настолько пьян, чтобы не заметить ее дерганую походку и неестественное виляние бедрами. Симпатичная, но ей наверняка нет даже шестнадцати – переигрывает. Таких нечасто застанешь в придорожных забегаловках в одиночку – если приходят, то компанией, и довольно быстро сваливают – ловить тут нечего, молодых парней редко встретишь, а умудренные опытом дальнобойщики не станут связываться с несовершеннолетними, себе дороже. Девчонка облокачивается о стойку, неуверенно улыбается, явно пытаясь брать пример с разнузданной ржущей кобылы потрепанного вида, которая сидит в углу на коленях местного завсегдатая. Розовым губам никак не удается принять нужное выражение, хотя как старается, как старается…

Кой черт вообще ее сюда принес, одноклассницам, что ли, проспорила?

Не имеет значения.

Дин окидывает ее оценивающим взглядом – в глаза почему-то бросаются выступающие ключицы и складки на шее, как у ребенка. Она вся какая-то неловкая, угловатая, нелепая – хочется проучить.

И просто – хочется. Аж свербит.

Почему бы нет.

- Дин.

- Лиза.

О, это судьба.

Знакомство продолжается в туалете. Дин зажимает ее в углу, даже не удосужившись зайти в кабинку, и хорошенько прикладывает затылком о грязную стену. Лизе уже расхотелось искать приключений, она пытается сбежать, без толку, естественно – только нарывается на легкий тычок кулаком в живот. Тут же сгибается в три погибели, начинает скулить на одной ноте - жалко, по-собачьи. Дин заставляет ее разогнуться, лезет под юбку и грубо сует пальцы между ног. Девчонка вскрикивает – явно не от удовольствия.

Целка, ну надо же.

Он вколачивается в нее жестко и быстро, зажав ей рот рукой, так что Лиза может только мычать. Ладонь довольно быстро намокает от слез, и сопли пополам с рыданиями выводят Дина из себя окончательно. Большой палец смещается, с силой надавливая на цыплячью шею.

- Заткнись.

Лиза втягивает воздух, издав жалкий горловой писк. Дин сипло смеется, выкручивает ей руку – скорее механически, чем специально. Девчонка закрывает покрасневшие глаза и больше не пытается подать голос.

У нее слабое мягкое тело и нежная кожа – детская почти, а запах молока не могут перебить даже вонючие сладкие духи. Лиза слабо всхлипывает после каждого толчка, и Дин, жадно облизывая пересохшие губы, испытывает особое мстительное удовольствие, хотя плохо понимает, кому мстит и за что.

Когда все заканчивается, Дин отшвыривает ее в сторону, и Лиза сползает на пол сломанной куклой, давясь рыданиями. Дин улыбается, застегивая ремень. Ему-то было хорошо.

***


Он не чувствует никакой вины. С чего бы? Но остаток вечера проводит, лежа на диване с бутылкой. Лежа – потому что сидеть ровно уже не получается, комната плывет. Метка жжется, виски ломит, и даже материться уже не хочется, ничего, блядь, не хочется, разве что сдохнуть спокойно, без опасности превратиться после смерти черт знает во что.

Звонок мобильника бьет по ушам.

Ну, конечно, кто еще может звонить в самый «подходящий» момент?

Да и кто вообще может ему звонить…

- Привет, – тревожно звучит в трубке.

- На хера? – глубокомысленно изрекает Дин. Язык заплетается, но оно и неудивительно.

- Что? – переспрашивает Сэм, явно сбитый с толку.

- На хера… ты зв-вонишь, Сэм? – все-таки удается сформулировать Дину.

В трубке слышится чужое глубокое дыхание. Как на типичных тренингах по самоконтролю: «Вдохните и выдохните, если собеседник вас утомил, вдох – выдох. Вам все еще хочется его убить? Вдохните снова…»

- Ты пьян, - устало говорит брат.

Дин самодовольно хмыкает.

- Да.

- Я понял. - И гудки.

Первый порыв - поднести телефон ко рту и заорать: «Что ты понял?!» - пропадает почти сразу. Будь Сэм сейчас рядом, ему бы не поздоровилось - без зубов остался бы точно, чертов умник.

Но он, с-сука, отсиживается в бункере, пока Дин тут…

А, плевать.

... Сэм приезжает на следующий же день, успевает – Дин как раз чистит ружье, намереваясь побросать хлам в машину и рвануть куда подальше. Сумка почти собрана, когда раздается стук в дверь, и надо быть полным идиотом, чтобы не догадаться, кому понадобилось стучать в полузаброшенный дом в лесу.

- Открыто, - бросает Дин, не глядя.

Скрипят несмазанные петли, свет загораживает долговязая худощавая фигура. Грязной тряпкой в воздухе повисает неловкая тишина. А, нет, постойте-ка – это не метафора, в комнате действительно полно пыли. Золотой мальчик Сэм смотрится здесь неорганично – ему бы дом с палисадником.

Дин зло кусает губы.

- Привет, – осторожно говорит брат, подходя ближе.

- Я просил оставить меня в покое? – интересуется Дин, тупо уставившись на сумку. Он опирается руками о стол, и это с его стороны большое упущение, потому что Сэм проворно защелкивает на одном его запястье наручники. Дин не сопротивляется. Не то чтобы не может – просто не видит смысла. Слышит, как отъезжает в сторону молния, и сам переворачивает руку тыльной стороной вверх.

- Просил, – кивает Сэм. – Извини, это необходимая мера. Я расстегну их чуть позже.

На втором запястье теперь тоже красуется железный браслет с детально прорисованной пентаграммой. Сэм набирает кровь из привезенного пакета и умело делает укол, случайно задевает ногой пустую бутылку и загоняет ее куда подальше, делая вид, что ничего не заметил. Наловчился уже.

- Как ты меня нашел?

- GPS.

Дин кривит рот, высокомерно фыркает, но слегка тушуется, услышав:

- Не прикидывайся идиотом. Если бы ты хотел его отключить – ты бы отключил.

Сэм садится на диван, брезгливо стряхивая крошки с покрывала.

- Ну и срач ты тут развел.

Вы поглядите, какая проза.

- Где твое христианское терпение, Сэм? – насмешливо-зло вскидывает брови Дин.

- В бункере осталось, – сухо сообщает брат. – Слушай, нам надо поговорить.

Кодовая фраза. Удивительно, что пришлось ждать так долго.

Им действительно нужно поговорить, но говорит в этот раз Сэм. Начинает сдержанным, строгим тоном, наставительно напоминает, что глупо было уезжать вот так, сгоряча, что следовало сначала все обсудить и выяснить, а уж потом расставаться, впрочем – тут тон меняется, становится мягче – расставаться им никак нельзя, и Дин круглый дурак, если этого не понимает, потому что Сэм – вот он, в полном распоряжении, и поможет, и в подвале запрет, если потребуется. Тут Дин хмыкает, но брат не дает ему вставить слово.

- Ты псих, прими это, – безапелляционно заявляет Сэм. – И я тоже. Мы оба – на всю голову. И если ты собрался по десятому кругу твердить о том, какие мерзости творил, то не надо. Хватит. Давай в кои-то веки поступим по-умному.

Дин не реагирует – следит за пальцами брата. Тот переплетает их, сам себя осаждает, кладет здоровую руку на колено ладонью вниз, но скоро опять начинается подергивание. Подушечки изгрызены – последний раз Сэм кусал пальцы в седьмом классе.

- Проблемы с самоконтролем? – Дин двумя пальцами, делано брезгливо, приподнимает запястье брата и тут же отпускает. Рука тряпочно падает обратно.

У Сэма с лица стирается все наносное – мигом. Как будто был идеальный рисунок – а вылили ведро воды, и краски расползлись, смешались.

Сэм – старик. Он осунулся, у него красные пятна на щеках – то ли от злости, то ли от нервов, рука все еще на перевязи, а на лице – выражение лютой усталости.

Дин буквально видит, как Сэм пересчитывает все возможные варианты ответа. Самый очевидный – кивнуть на фиолетовые круги под глазами и трехдневную щетину и поинтересоваться: «Это у меня проблемы с самоконтролем?».

Дин почти уверен, что Сэм это и скажет. Но брат выбирает иной, этически верный ответ, и одновременно – куда более болезненный. Спрашивает глухо, с какой-то хлесткой прямотой:

– Хочешь уязвить? Восстанавливаешь статус?

Дин молчит.

- Ты был прав, я не должен бегать за тобой. Ты не подросток, я не строгий папаша, чтобы отбирать сигареты. Просто прошу тебя принять правильное решение, пока не стало хуже. Я когда-то из подвала уже сбежал – мозгов-то не было. У тебя они пока, надеюсь, на месте.

Сэм встает и, пожевав губами, хлопает Дина по плечу. Тот не отстраняется, но растягивает губы в снисходительной усмешке. Забавно, как быстро у брата сменяются эмоции – от убежденности до неуверенности. Сэм идет к выходу, но на полпути оборачивается и говорит вскользь:

- В следующий раз Каса рядом может не оказаться.

Это как шоковая терапия. Сначала пнуть по поврежденному колену, а потом предложить тросточку:

- Возвращайся домой.

Сэм уходит. Дин знает, что тот и не рассчитывал добиться нужного результата сразу. Дин знает, что это не последний такой разговор. Дин, в конце концов, не первый день знаком с основной Сэмовой чертой – воистину космической дотошностью, и в курсе, что на все телефоны в течение ближайших недель будут приходить смс в духе «Дин, я нашел дело», «Дин, сдохла плита», «Дин, позвонил старый друг отца, просит помочь», «Дин, ты можешь не брать трубку, но нам все равно придется поговорить», и, рано или поздно, на одно из таких посланий надо будет ответить. Потому что это дебилизм чистой воды – два здоровых мужика треплют друг другу нервы по переписке, и Дин соберется и приедет хотя бы ради того, чтобы по-родственному отвесить брату подзатыльник.

И все это обязательно будет через пару недель.

Дин запрокидывает голову.

Две недели.

Ч-черт.

Так долго.

ficbook.net/readfic/2492218

@музыка: Зимовье Зверей, "Идущий рядом"

@темы: моя проза, СПН