Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
00:03 

Mihailina
поднять электродвигатель! (с)
В общем, да. Новый сериал "Табу". Очень рекомендую. По названию, в принципе, можно уже догадаться о предупреждениях. Гифки с тумблера




Основные персонажи: Джеймс, Зильфа, Торн мельком
Рейтинг: R, поди.
Жанры: гет, церебральный секс (я не шучу)
Размер: мини
Предупреждения: насилие, упоминание изнасилования, упоминание каннибализма, инцест, юст, эмм... отчасти сомнофилия, наверное
Примечания: После встречи на балу. Будем считать, что дуэли там не было - предположим, муж назначил ее позже, так что АУ.

- Какое мненье авгуров?
- Они
Советуют тебе остаться дома:
Они у жертвы сердца не нашли...
Шекспир, «Юлий Цезарь»


К моменту его возвращения она бесплодна.

Каждый месяц кровь выходит из нее черными скользкими сгустками, и Торн в очередной раз называет ее бесполезным грузом, крестом, который ему приходится нести вот уже десятилетие. Одно противоречит другому, но муж над подобным не задумывается. Она – его горе. Видимо, так и есть, – то ли на ней так сказался тот выкидыш одиннадцатилетней давности – оплакивал мертвого уродца только брат, - то ли весь ее организм сопротивляется самой возможности забеременеть от этого человека, то ли на нее наслали проклятие. Последнее кажется Зильфе маловероятным; она вообще несуеверна, но события последних месяцев способны заставить поверить в дьявольские силы кого угодно. В любом случае, если ее и прокляли, она хотя бы знает имя заклинателя, что уже несколько успокаивает. Что касается мужа… что ж, ему можно только посочувствовать.

Видимо, ей не стоило выходить замуж.

Но это звучит так строго и внушительно – муж. В конце концов, о муже можно рассказывать. Не то чтобы у нее было много подруг, но во время задушевного разговора о мужчинах с оставшимися едва ли позволительно заговорщицки прищуриться и поделиться воспоминаниями о брате.

Об этом вообще стыдно говорить. И даже не кому-либо постороннему, а самой себе. Долгое время она спасалась тем, что не формулировала ничего подобного даже мысленно. Иногда прокручивала в голове, но это были скорее изображения, чем четко простроенные фразы. На изображениях мозг словно делал пометки. Вот ее спальня. Вот два тела на кровати. Она плохо помнила звуки, а те обрывки, что сохранились в памяти, мысленно записывала с краю этой странной воображаемой картины. Слова повисали на балдахине и оставались там. Перещелкивая картинки воспоминаний через несколько лет, она обнаружила, что все сохранилось неизменным, словно схваченным умелой рукой художника: тела, балдахин, спутанные простыни, надписи небрежным почерком: «Джим», «останься», «да», «нет». «Мир».

Каким-то образом, даже не «записывая», она помнит, что в их коротких беседах все время фигурировало слово «мир».

С миром боролись, мир мечтали увидеть, мир обещали показать, мира хотели. Они оба мечтали о мире. Разница заключалась в том, что Зильфе хотелось в нем жить, а Джеймсу хотелось им обладать. Как оказалось, разница эта была существенна. Так или иначе, мечты сбылись, пусть и в крайне извращенной форме. Джеймс отправился в Африку, чем, собственно, и принес ей мир, избавив от своего присутствия. Зильфа не тосковала по нему. Вернее, это потом она поняла, что назвать незнакомое острое чувство тоской было нельзя – это просто был страх перемен. Брат был рядом всегда, затем его не стало, и, привыкнув к его отсутствию, Зильфа избавилась и от страха. Перемены уже произошли. Больше бояться было нечего.

В отсутствие Джеймса она не испытывала страха. Когда о нем не вспоминали, когда он сам не напоминал о себе, все шло своим чередом. И любые попытки унизить ее, оскорбить, задеть пропадали втуне – доводить ее до истерического вытья не умел никто, кроме брата, и хотя бы за это Зильфе следовало его благодарить: некогда он поставил настолько высокую планку, что излишне эмоциональному Торну перешагнуть ее не удалось бы никогда. Однажды она рассказала мужу о своих отношениях с Джеймсом, рассказала подробно, в редкую минуту духовной близости. Ей нужно было исповедаться единственному человеку, которого она считала близким; тем более брак они заключили потому, что это было удобно обоим, а отнюдь не из-за большой любви. Она надеялась, он поймет; она, конечно, была глупа. Торн, никогда не отличавшийся принципиальностью, впал в бешенство, поняв, что кто-то, кроме него самого, может предъявить на нее права.

Что ж, она совершила ошибку.

Вероятно, ей не следовало пожимать плечами в ответ на его ругань, но собственный довод тогда показался ей настолько убедительным, что нельзя было его не озвучить.

- Он был первым, Торн. Разве ты не понимаешь?

Не то чтобы она смеялась, когда вскоре после этого начались побои, но ей даже было не столько больно, сколько интересно, особенно в первый раз. Торн бил сильно, хорошо замахиваясь, но бестолково. Удары попадали, куда придется. Потом она ходила вся в синяках и врала про падение с лошади. На нее смотрели, как на идиотку. Смотрели справедливо. Зильфа полюбила вуали. Периодически, отлеживаясь у себя, она вспоминала Джеймса даже с некоторой нежностью – он никогда не впадал в истерики, и, если поднимал на нее руку, делал это с озлобленной сосредоточенностью. Кроме того, он не оставлял следов на тех участках кожи, которые нельзя было прикрыть. А однажды прекратилось и это. Как-то ночью после очередной ссоры она прокралась к нему в комнату, погладила по лицу; брат поморщился во сне, не просыпаясь, вывернулся и прихватил губами ее палец. Жест получился по-детски трогательный. Зильфа ощутила прилив какой-то странной нежности – труднообъяснимой, потому что, как правило, после ударов по бедрам и животу она не чувствовала ничего подобного.

Ей даже потребовалось сделать над собой усилие, чтобы впиться наконец большими пальцами в подключичные ямочки и как следует надавить.

Разумеется, после этого Джеймс проснулся.

Судя по всему, вид в кои-то веки широко улыбающейся сестры, вцепившейся пальцами ему в горло, что-то в отношении к ней брата изменил, потому что больше он никогда не делал ей больно. Не считая, разумеется, словесных перепалок. Но в них она обычно выигрывала.

Затем он исчез, а затем вернулся – спустя десять лет.

… Зильфу выламывает на кровати, как больную. Ее трясет, она бьется головой о прикроватный столбик в этом полусне-полуяви. Рядом с ней Джеймс. Закинув руку назад, она не чувствует кулака в своих волосах, но он там есть, пусть и неощутимый – он есть, и он ее держит, и ей больно. Впервые за очень долгое время ей действительно больно. Судя по всему, она сильно его задела. Не нужно было провоцировать лишний раз.

- Ты чувствуешь, когда я к тебе прихожу, - он вцепляется ей в предплечье, как безумный, и держит крепко. Зильфа не вырывается. Можно подумать, есть смысл. Он криво улыбается и щурит глаза. – Я щажу тебя. Я мог бы приходить чаще.

- Вот и щади.

Она не говорит ничего, что действительно стоило бы сказать – что-то вроде «я скорее сдохну во время одного из твоих визитов, чем уеду с тобой», - но и этого оказывается достаточно. Либо он все видит по ее лицу. Прошли времена, когда Зильфа его любила. Теперь осталась болезненная привязанность к прошлому, едва различимая жалость и страх, дикий страх. Теперь к ней еженощно приходит брат – она не видит его, но отлично чувствует характерный запах тухлой крови, мочи и чего-то неуловимо гнилостного, - итак, к ней приходит ее брат, который ради этих визитов режет скотину и ест человеческую плоть, а потом распинает Зильфу на кровати и берет так, как будто она – животное. Видимо, он полагает, что ей это должно доставлять удовольствие. Зильфа молится с особым остервенением, с такой яростью, что он уходит, но на следующую ночь возвращается снова. Зильфа с трудом передвигается даже по дому. Она становится слабой, болезненной. Она, вероятно, умирает. Хотя вряд ли Джеймс планирует ее убить. Рано или поздно ему надоест, и он перестанет. В ожидании этого момента Зильфа закрывает глаза вечером – в десять часов – и открывает ночью в то время, когда ему это удобно. Он отлично знает ее склонность упорядочивать все и намеренно доставляет ей лишний дискомфорт, лишая возможности подготовиться к очередной атаке. Но это всегда ночью, всегда во сне и всегда крайне мучительно.

Что ж, не думает ведь он, что Зильфа из-за этого перестанет спать.

И вновь она ложится в постель ровно в десять. Затаскивает тощие синеватые ноги под одеяло, откидывается на подушку с тихим хрипом. У нее не сорван голос, – не кричать же ночами, будя мужа? – просто ей все реже хочется говорить. Так что Зильфа молчит.

Отчего бы не помолчать в приятном обществе?

Так проходит около двух недель, и муж все же выводит ее в свет – выводит почти силой, уже не слушая ее вялые возражения и попытки сказаться больной, хотя в кои-то веки она не притворяется. Они отправляются в театр, и там идет проклятый Шекспир. И Кальпурния завывает: «Ты знаешь, Цезарь, я не суеверна, но страх меня берет, как только вспомню, что видели мы с вами этой ночью…».

Зильфа, впрочем, благодарна уже за то, что муж привел ее не на «Укрощение строптивой». Когда одну и ту же постановку наблюдаешь несколько месяцев, она успевает надоесть.

Зильфа ненавидит Шекспира.

Что примечательно, Джеймс к Шекспиру питает еще менее теплые чувства, но она почему-то совершенно не удивляется их встрече в фойе. Они сталкиваются за колонной, к которой она прислоняется, пока не видит муж, и прикрывает глаза. Почти сразу на щеке чувствуется кислое дыхание, и знакомая рука затаскивает ее на другую сторону, подальше от чужих глаз. Брат жадно вглядывается ей в зрачки, шарит руками по телу. Зильфа даже рада. Во всяком случае, ее держат, и она не выпадет из-за колонны кулем. Надо уметь довольствоваться малым.

- Все еще теплая, - шепчет Джеймс, и Зильфа не улавливает в его интонациях ожидаемого злорадства. Скорее, облегчение. Он не отрывает взгляда от ее лица и прижимается ладонью к щеке. Лицо искореживает странная гримаса. Зильфа приглядывается – неужели сожаление? Похоже, но с Джеймсом легко ошибиться. Кроме того, лицо видно плохо – ярко светятся только глаза. – Ты сама это выбрала. Только скажи – и все прекратится.

Зильфа тупо моргает. Если какая-то живость в ней и была – в юности, еще до его отъезда, - то годы и так почти свели ее на нет, а Джеймс вытравил окончательно. Зильфа не хочет умирать, но и жизнь ей уже малоинтересна.

«Сколько же в нем энергии, - некстати думается ей. – Поразительно, сколько в нем энергии».

- Что я должна сказать?

Джеймс терпеливо вздыхает и вдруг лукаво улыбается – точь-в-точь как в юности.

- Скажи, что хочешь того же, что и я. Что готова сегодня вернуться в отцовский дом, а завтра – сесть на мой корабль, если скажу. Что вышла замуж за ничтожество из желания мне отомстить. Что чувствуешь меня так же, как раньше, и каждую ночь встречаешь с радостью, и молиться тебе все труднее. Что сопротивляешься из упрямства, зная – другого способа защититься у тебя нет.

Зильфа начинает мысленно читать «Отче наш», но вскоре понимает, что это не работает – Джеймс по-прежнему здесь. Он не призрак и не сон, чтобы его можно было прогнать молитвой. Он даже не демон, которым, возможно, и станет после смерти, но пока он живой, из плоти и крови, и как следует сжимает ее ребра. Джеймс человек.

Человек!

Зильфа распахивает глаза. Это удивительное открытие. За последние месяцы ей не приходило это в голову. Это существо, стоящее перед ней, действительно только человек, хотя и пьет вместо бренди кровь себе подобных. Джеймс так же ест, как и все люди, так же спит, справляет нужду. Ему, наверное, можно причинить боль, и, скорее всего, реши она прикоснуться к нему во сне, он бы так же прихватил губами ее пальцы, как одиннадцать лет назад – так же, если не крепче.

Это легко проверить.

Зильфа легко высвобождает руку, подносит ее к лицу напротив и полузабытым собственническим жестом, непозволительным с болезненно самолюбивым мужем, фиксирует Джеймсово лицо. Брат не отводит взгляд, и тогда Зильфа легким движением притягивает его ближе, подслеповато щурясь. Вечно сведенные судорогой губы приоткрываются, но Зильфу интересуют не они, а другое – чрезмерно расширенные поры, плохо выбритый подбородок, синюшные, как у покойника-отца, плотные валики под глазами, один из которых рассечен неровным шрамом – и он слегка гниет, как гноятся самые уголки глаз, сцеживая ночами белые капельки. Если не умываться, они так и повисают на ресницах. Зильфе становится вдруг горько и смешно – сколько же сил он потратил, чтобы ее измучить! И все зря! Господи, столько стараний, он ведь сам еле держится на ногах, одежда провоняла кровью, и Зильфа действительно чувствует его, не духовно, но физически – пахнет от левого бока, наверняка, если откинуть край плаща, будут видна пропитавшаяся рубашка; повязка под ней давно протекает. Неужели Джеймс мог этого не заметить? Раньше на нем все заживало, как на собаке, но эта рана старая – его порезали не вчера, не неделю, не две назад, как они виделись, а все не затягивается. Зильфа смотрит вниз, туда, где, по ее подсчетам, должна быть рана, и Джеймс это замечает. Он резко отталкивается от колонны, отступая в тень.

- Не бойся меня, - тихо и вкрадчиво просит Зильфа. – Не бойся. Джеймс, подойди сюда. Подойди, я не насмотрелась на тебя. Какое красивое у тебя стало лицо… подойди ко мне, брат, подойди…

Брат не двигается, и она подходит к нему сама. О, она все на сей раз сделает сама, тем более что Торна уже ничто не остановит, он в любом случае изобьет ее вечером, а Джеймс – ночью, но это все не имеет никакого значения, потому что она действительно еще теплая, еще может держаться на ногах, и у нее хватит сил утянуть кое-кого с собой в могилу. Она обнимает брата, прижимается к нему всем телом, вдавливается бедрами, раздвинув полы плаща. Волосы такие короткие, что даже нечего перебирать пальцами, и приходится найти замену старому жесту – Зильфа пробирается ладонями ему под плащ и слегка разминает плечи.

- Мой бедный, - тихо нашептывает она ему, обшаривая цепким, внимательным взглядом это больное, иссушенное охотничьей ревнивой лихорадкой лицо, - как же он устал, как же он, наверное, устал! Ведь это большой труд – еженощно тратить столько сил, чтобы высосать побольше из нее! Видимо, их похоронят все же в разные дни, а не в один, как Джеймс когда-то планировал, но он ненадолго ее переживет. – Я хочу тебя видеть, Джеймс, как ты там говорил – я тебя чувствую… Приходи чаще. Не жалей меня. В конце концов, я и впрямь перед тобой провинилась, не бросившись в море сразу после твоего отъезда. Приходи. Ночью я буду тебя ждать.

Поразительно, но Джеймс не пытается вырваться. Зильфа сдергивает с него плащ, и тот валится на пол, пачкая мокрыми грязными краями ее платье. Она легко толкает брата к стене, чем, кажется, только помогает ему – Джеймс с едва различимым стоном облегчения приваливается к твердой поверхности и прикрывает глаза. Зильфа подныривает под подбородок, коротко целует щетину и продолжает шептать, водя по шершавой коже языком:

- Больше я не стану сопротивляться, и ты останешься со мной до самого утра. А молиться буду отныне только за спасение твоей души, и никогда – во время твоего визита. Сколько ты еще протянешь? Месяц, полгода? Я слабее. Я столько не проживу. Но ведь это все неважно, Джеймс, - все это совершенно неважно, - Зильфа приоткрывает ему рот, просовывая внутрь пальцы, и Джеймс действительно сжимает их зубами, забирается языком под ногти. - Зато мы будем вместе – мужчина, выбравший самый легкий путь, и женщина, лишенная собственной воли и способности соображать.

Язык замирает. Зильфа вынимает пальцы, напоследок погладив брата по губам, и обтирает руку о его рубашку. Она не отстраняется; по-прежнему стоит, навалившись на него. Наверное, со стороны, заметь их кто-нибудь, они произвели бы на зрителя странное впечатление: два калеки, не способные даже стоять по отдельности. Плащ валяется на полу. Брат тяжело дышит, и на сухих губах болтается маленькими кусочками отошедшая кожица. Зильфа, потянув пальцами за край, отрывает ее, но получается не очень красиво – вместе с отмершей отрывается и кусок целой. Брат морщится. Теперь он смотрит в сторону. Зильфа ждет.

-Тебя ждет муж, - сипло отрезает он. Голос напоминает нечто среднее между рычанием и карканьем; во всяком случае, человеческого в нем мало. Зильфа вежливо улыбается на прощание и выступает в зал, как есть – бледная до синевы, со стершимися румянами, всклокоченная, словно после встречи с любовником, – давно у нее не было таких хороших ночей! – и омерзительно живая.

URL
Комментарии
2017-01-31 в 00:28 

sacred_save
Милые одиннадцатилетние девочки, люди не делятся на хороших и плохих.
уух, так, все, я включаю, нет никаких сил терпеть это безобразие несмотренным)
Даа, действительно, как с Циссой, очень сильно и очень по-хорошему зло, мне нравится.
Воистину, открытия о человечности бывают иногда несколько неожиданными.
И она духовно его кажется намного сильнее. Хотя, возможно, дело как раз в том, как мало ей осталось, и что она все-таки надломилась с этим всем.

Описания погрели мою черствую душу, а атмосфера и философия - оргазм для мозга и глаз.
Спасибо)

2017-01-31 в 00:32 

Mihailina
поднять электродвигатель! (с)
sacred_save, спасибо)
мне тоже кажется, что сильнее, хотя не факт, посмотрим, как дальше события будут развиваться) то, что она до сих пор к нему привязана, факт, как и то, что вряд ли их ждет семейное счастье)

URL
2017-01-31 в 00:36 

sacred_save
Милые одиннадцатилетние девочки, люди не делятся на хороших и плохих.
Mihailina, скорее общее семейное несчастье)

2017-01-31 в 00:41 

Mihailina
поднять электродвигатель! (с)
sacred_save, оно))

URL
   

In memoriam

главная